Волна пандемии с необходимостью усилила интерес к обозначению тенденций развития мирового сообщества. Провозглашение глобализации объективной тенденцией бытия, исчисляющейся несколькими десятками лет, породило ответную реакцию в виде усиления процессов идентификации, в совокупности определяющих эпоху постглобализации.

Пандемия, охватившая все человечество, вывела на арену политического бытия понятие деглобализации, по существу совпадающее с феноменом постглобализации, тем самым выдвинув процессы сложной идентификации на передовую, как социального, так и политического, культурного, национального бытия. Именно поэтому закрутились споры относительно существующей наполненности феномена идентичности в проекции «я» и «мы».

В этой связи интерес вызывает наша республика, точнее – народ, ее населяющий. Какой ответ на актуальный вопрос современности предполагаем дать мы? Коллективное проявление идентичности в проекции государства или народа, или все же приоритет индивидуальной идентичности в разрезе «я» и остальной мир? При этом надо отметить, что определение идентичности и есть проявление самосознания в контексте конкретного человека или народа, нации в целом. В этом случае раньше употреблялось понятие национального самосознания.

С вхождением в период суверенитета изначально вопрос «мы» стал наиболее определяющим суть и народа, и государства, и только с течением времени, с проникновением универсальных ценностей, понятие индивидуального «я» стало ассоциироваться с уровнем свободы. Говорить о свободе можно бесконечно, также бесконечно можно спорить о том, что важнее – «я» как проявление личностного волеизъявления или «мы» в контексте государства. Однако не надо забывать, что на мировой арене мы представлены Кыргызстаном – независимым государством, соответственно сколько бы мы ни говорили об индивидуальной свободе, во всех договорах, пактах, встречах на высшем уровне, международных организациях основополагающей геополитической единицей выступает Кыргызстан. Значит есть необходимость задуматься, кто мы – народ Кыргызстана?!

В этой связи необходимо отметить, что именно с вхождением в эпоху независимости процессы идентификации стали углубляться, расслаивая общество на различные сообщества и слои, тем самым создавая некоторую угрозу для определения целостности народа и государства, его представляющего. В контексте этих вызовов вполне закономерен вопрос – какова эта наша расслаивающаяся или множественная идентичность?!

В период девяностых, когда Союз разрушился, и мы вверглись в пучину суверенизации, хаос объял не только наши экономику, политику и социальную действительность с ее протестами и бунтами, но, что немаловажно, а может быть и более важно, поскольку это определяет наше существо, хаос охватил процессы социального расслоения, доходящие до психологически депрессивного определения самих себя. Какие проявления идентификации у нас выходят на первый план в попытке создания единого образа народа?

В первую очередь, это всплеск архетипа – кочевого самосознания. Мы, в некоторой своей массе, стали ассоциировать себя кочевниками, вернее потомками кочевников, сохранивших элементы кочевой культуры мышления, что недалеко от истины. Если раньше эта сторона нашей истории была подернута дымкой некоторой неизвестности, недостаточной изученности, то с обретением суверенитета, напротив, вышла на передний план и обусловила такой критерий идентификации. Этому сопутствовали теоретические исследования относительно инвариантности культуры мышления кочевников. В настоящем можно утверждать, что это стало толчком в обновленном самоопределении себя как народа, как нации. Естественно были и перекосы, как ответная реакция на идеологический прессинг предшествующего этапа развития.

Во-вторых, это процессы вестернизации в попытках провести в республике модернизацию: увлеченность либеральной демократией Запада была сопряжена с восприятием стандартов мышления и норм поведения продвинутого западного общества. Универсальные ценности, преподносимые как необходимое сопровождение демократизации, внесли свои коррективы в усложнение идентификационных процессов в республике. Это выразилось в увлечении выяснением идентичности личности, с течением времени «обогатившейся» различными трансформациями собственного «я» в виде определения ориентации и много другого.

В-третьих, это всплеск религиозной идентичности, начиная от абсолютизации канонов ислама до приверженности некоторым конфессиям, в том числе агрессивного толка. Это не преминуло сказаться на образе нашего народа, в особенности наиболее подверженной влиянию молодой ее части, ассоциирующих себя приверженцами более жесткого ислама. И если раньше мы «поголовно» были атеистами, то с вхождением в новейший период истории идентификация по религиозному критерию обнаружила движение от хаоса к более иерархичному проявлению религиозной убежденности, временами доходящей до абсолютизированного варианта.

Наряду со всеми тремя, наиболее ярко выраженными процессами множественной идентификации, свое место нашли и продолжают находить следующие параметры самосознания. Итак, в-четвертых, это, несомненно, ностальгия по Союзу, как реакция на хаос, рост безработицы и безграмотности, дошедшей до верхних ступеней властной структуры, дискретности общества. Тем самым усиление процессов консолидации на почве идеологического единства за неимением, вернее неспособностью сформулировать стратегическую систему действий в проекции сегодняшнего дня. В этой связи все больше людей приветствует возрождение так называемого нового союза. Поэтому феномен «советского человека» в восприятии достаточно большой части населения также претерпел удивительные преображения – от ненависти через терпимое отношение к определенной идеализации.

В-пятых, начали оформлять своеобразную идентичность, особенно в разрезе молодежи и тинейджеров, ориенталистские наклонности. Это нашло реализацию в тюркизации, кореизации, китаизации не только в своем внешнем проявлении, но именно ментальном. А как известно, ментальные основания – базовые для формирования и определения идентичности, тем более слой молодежи и тинейджеров представляют основу для выстраивания идентичности в проекции на будущее. При этом различные варианты увлечения восточным направлением в самоопределении постепенно и постоянно увеличиваются. Это означает, что дискретность общественного сознания все более углубляется.

В-шестых, это рост гендерных критериев идентификации личности, не зря же мы на протяжении четверти века впитывали космополитические умонастроения и универсалистские тенденции глобального мышления. Причем надо отметить несколько противоположную со-направленность в рамках одного пласта: гендерное в смысле феминизации общества в его западном прообразе; и сугубо кыргызский контекст гендерного развития в смысле формирования и разрастания в одно время нарядов ОБОН, способных использовать воинственные начала героического характера кыргызского народа, правда в несколько другом ракурсе. Свободолюбие кыргызского народа, в том числе и женщин, и феминистские умонастроения в обществе – по сути совершенно разные интерпретации отношения к женщине, однако в нашей реальной ситуации все смешалось. Что из этого выйдет, сказать сложно, поскольку все очень непредсказуемо.
Но и на этом не исчерпывается множественная идентичность народа Кыргызстана. Что есть еще? Еще очень много разного.

В-седьмых, это появление нового формата кыргызского, по своей идентичности лишь внешне напоминающего настоящих кыргызов, по существу же внутреннее наполнение зависит от страны временного проживания. Благо процессы миграции отозвались в Кыргызстане всей душой, как на внутреннем, так и внешнем направлении. По некоторым статистическим данным около миллиона кыргызов проживает в России, естественно, как все мигранты, они впитывают все проявления окружающего их пространства во всех его вариациях – национальном, психологическом, гражданственном, государственном. В настоящем кыргызы-мигранты проявляют противоречивую идентичность, осложняющуюся многими факторами. В данном случае этническая принадлежность ни в коем случае не выступает доминантой в определении своего «я», тем самым внутри этнокультурной самоидентификации происходит некоторое расслоение.

В-восьмых, по мнению некоторых членов экспертного сообщества, особый пласт кыргызского общества составляют «тенирчилер», которые не совсем вписываются в общую картину рекультивации кочевого менталитета. Это находит свое проявление в различии политических, социальных, культурных взглядов. При этом надо отметить, что существо этого слоя в своей приверженности ценностям Тенгри и их воспроизведением в обществе варьируется от лояльных до абсолютистских.

В-девятых, с момента получения независимости, начал формироваться отдельный слой населения, осуществляющий свою деятельность в разрезе неправительственных организаций. При этом такого рода деятельность с течением времени сказывается не только на гражданской позиции, но и культуре мышления, что способствует образованию еще более углубленной идентификации личности.

В-десятых, наибольшую сложность проявляет гражданский аспект идентичности, наиболее востребованный в контексте консолидации народа и представлении кыргызстанской идентичности. Можно ли говорить о существовании общекыргызской (в смысле кыргызстанской) идентичности?! Не так давно в республике разрабатывали концепцию «Кыргыз жараны», однако она так и повисла в воздухе, как и многие другие инициации. Одним из негативных проявлений нашей суверенной истории выступает отсутствие преемственности в начинаниях и действиях исполнительной власти.

И все же какова она, наша национальная идентичность в контексте независимого государства Кыргызстан? Однозначного определения нет, и пока быть не может. Кризис национальной идентичности налицо, однако без ее формирования не приходится говорить о действительно суверенном государстве, поэтому и любой мало-мальский кризис в любой сфере нашего общества будет переживаться как практически глобальный. Чем больше критериальных делений в определении своей идентичности, тем более сложно определять стратегии консолидации народа и интеграции общества.

Я попыталась отрефлексировать общественные процессы через призму идентификации, при этом акцент ставился на проявлении поведенческой культуры, в совокупности дающей информацию о целостности или дискретности общества. При этом необходимо отметить, что суть изменений в поведенческой культурной среде, вызванных глобализацией, разрушением Союза и созданием независимого государства Кыргызстан, состоит в принципиальном несовпадении политических и культурных границ.

Именно поэтому наибольшую сложность представляет обозначение национальной идентичности, где совпадение политических и культурных границ дало бы положительный результат, тогда бы и формирование гражданской идентичности не было столь драматичным. Сложные трансформации, через которые пришлось пройти обществу, не преминули сказаться и на усложнении механизмов идентификации, когда увеличилось количество сообществ, или групп идентичности. Культурный либерализм (включающий в себя поведенческую культуру) в итоге привел к утрате культурной целостности государства.

Тем самым можно констатировать, что в Кыргызстане процессы идентификации в большей степени центрируются вокруг личностной составляющей, а не вокруг нациообразующей идентичности. С одной стороны, для многих это показатель уровня свободы народа, общества; а с другой, такая углубленность множественной идентичности несколько настораживает, во всяком случае должна настораживать в отношении возможности формирования единства народа, его целостности. А ведь ветер глобализации направлен именно на общности, государства и культуры, а не на человека в конкретном его воплощении.

О чем это говорит? О том, что игра в либеральную демократию может стоить нам государства. Это как в случае с политическими партиями: их непомерно много для маленькой республики, оттого и их противоречия не только не позволяют выработать объективную и столь необходимую для государства стратегию (как в случае с государствами, где существуют две-три сильные партии, твердые в убеждениях и принципиально отстаивающие свои стратегии), а ввергают нас, наше государство в пучину перманентных кризисов и революций. Точно так же нерегулируемая, хаотичная множественная идентичность, изнутри разрушающая единство, противостоит консолидации народа, когда множественные «я» идут в противовес целостности народа.

Конечно, естественный процесс развития государства, в том числе либерализация процессов идентификации, не должны испытывать тотальный контроль и прессинг. Вместе с тем, также естественно вопрошание о том, что составляет приоритет – множественность «я» или единство народа? Вопрос сам по себе глуп, однако, когда речь идет о спасении государства, невозможно игнорировать и такие глупые вопросы.

Что же способствует столь углубляющейся идентификации народа маленького государства? В основе своей несамодостаточность, а порой и некоторая ущербность сознания, когда изначально представители других государств мыслятся более продвинутыми, более цивилизованными, более культурными. В этом случае психологический раздрай личности в государстве, которое не представляется надежным, обеспечивающим безопасность, дарующим блага и позволяющем гордиться принадлежностью ему, выливается в процесс расслаивающейся идентичности. Возникает замкнутый круг относительно вопроса «кто виноват?»: государство как геополитическая единица, долженствующая предоставить гарантии жизни, или сам человек, способствующий или потворствующий именно такому течению жизни? Издревле вопросы «кто виноват?» и «что делать?» были и есть наиболее интенсивно фигурирующие в истории человечества, при этом варианты ответов определялись конкретным пластом в истории конкретного народа.

И все же что нам делать? По логике вещей стараться все же консолидировать народ для блага утверждения государства, иначе разрозненность рискует перейти определенную грань, за которой уже невозможно будет хаос превратить в управляемое сообщество. Как это сделать? Для начала может быть все же сформулировать национальную идеологию, способную затронуть души и сердца людей. Но самое главное вовлечь в управление, если и не самых умных, то для начала, не самых откровенно испытывающих проблемы не только с образованием, но и пониманием. И под занавес задействовать-таки политическую волю, когда она появится. Звучит просто, но в реальности это сродни удивительному чуду. Впору задаться вопросом – верите ли вы в чудеса, и еще глубже – способны ли вы творить эти самые чудеса?

Жылдыз Урманбетова