Каждый год накануне 9 мая в Казахстане разгораются словесные баталии вокруг того, какой смысл вкладывать в эту дату – "победный" или "скорбный", как правильнее называть ту войну – Великой Отечественной или Второй мировой, чьей она была – "нашей" или "чужой"… И мало кто задается вопросами: а как воспринимало ее само казахское общество, жившее в тот период, с какими чувствами и мыслями отправлялись на фронт сотни тысяч солдат и офицеров – наших соплеменников, о чем думали оставшиеся в тылу? А ведь именно ответы на них могли бы стать главным аргументом в ежегодных и пока бесплодных дискуссиях.

Кто-то скажет, что эти ответы содержатся в книгах, написанных непосредственными участниками войны – Бауыржаном Момыш-улы, Касымом Кайсеновым, Маликом Габдуллиным, Абдижамилом Нурпеисовым, Азильханом Нуршаиховым, Кемелем Токаевым, Тахави Ахтановым... (перечислять можно долго), в сохранившихся воспоминаниях фронтовиков, в их письмах близким. Но оппоненты возразят: все эти литературные произведения, письменные свидетельства относятся к периоду, когда существовали идеологический диктат и цензура, когда их авторы не могли открыто высказывать свои мысли. И, наверное, в таком утверждении есть зерно истины.

Можно подойти к теме спора с иной стороны и попытаться найти ответ на такой вопрос: почему в 1916-м, в период Первой мировой, после объявления указа о мобилизации на тыловые работы казахи подняли массовое восстание, называемое сейчас многими антиколониальным, а в 1941-м, когда начался призыв на "чужую" (если она была таковой) войну, в Казахстане не было зафиксировано ни одного документально подтвержденного факта открытого неповиновения хотя бы небольшой группы людей? Попытки уклониться от отправки на фронт путем, например, изменения года рождения или намеренного нанесения себе увечья – это уже другая история, к тому же вряд ли носившая сколь-нибудь массовый характер.

У настаивающих на том, что это была "не наша" война, наверняка найдется объяснение: после трагических событий 1930-х годов казахское общество было парализовано страхом перед сталинским режимом, оно лишилось своих лидеров и воли к сопротивлению, поэтому мужчины безропотно отправились воевать "за метрополию", в душе проклиная ее. По мысли тех, кто придерживается такой точки зрения, не мог народ, понесший катастрофические потери из-за массового голода и репрессий, на себе испытавший жестокость советской власти, искренне встать на ее защиту.

Вроде бы логично, но как тогда объяснить истории с Маншук Маметовой (к слову, ее приемный отец, который воспитал девочку и которого она очень любила, был в 1937-м арестован как бывший деятель западного крыла "Алаш-Орды", а вскоре расстрелян) или Алией Молдагуловой? Ведь если девушек и мобилизовывали на фронт, то в качестве только санитарок, радисток, писарей, поварих и т.п., а также зенитчиц (чтобы высвободить мужчин, которые были нужны на передовой), тогда как в боевые части, вступавшие в непосредственное соприкосновение с противником, они могли пойти только добровольно. То есть Маншук, Алия и некоторые другие сами туда рвались.

Или взять Искандера Садвакасова. За четыре года до начала войны отправили в тюрьму и казнили его деда лидера движения "Алаш" Алихана Бокейханова, с которым он и его мать жили в маленькой московской квартире. До этого в 33-летнем возрасте умер Смагул Садвакасов, отец мальчика, бывший нарком просвещения Казахской ССР и член бюро Казахского крайкома партии, оказавшийся затем в опале (его супруга Зейнеп, мать Искандера, считала, что Смагула отравили). Вроде бы парень должен был ненавидеть такое государство, но в 17 лет, не дожидаясь призывного возраста, он добровольцем пошел в народное ополчение, участвовал в обороне Москвы и в ноябре 1941-го, во время наиболее ожесточенных боев, пропал без вести. Матери так и не удалось выяснить, что с ним произошло. А сама она, потерявшая поочередно мужа, отца и сына (других близких у нее не осталось), во время войны служила военврачом в санитарных управлениях Северо-Западного, 2-го Белорусского и 3-го Прибалтийского фронтов.

Рахимжан Кошкарбаев, в числе первых с риском для жизни водрузивший красное знамя над рейхстагом, в 4 года потерял мать, в 13 – отца, которого репрессировали, поэтому воспитывался в детдоме. Кстати, сироты – воспитанники детдомов сражались особенно храбро: из одного только Арысского в Южно-Казахстанкой области вышли пять будущих Героев Советского Союза. Закрывший своим телом амбразуру вражеского дзота Султан Баймагамбетов в малолетстве лишился обоих родителей, которые умерли голодной смертью в 1920-х. Тоже в голодные годы, но уже в 1930-х, остался без матери, братьев и сестер Малик Габдуллин, будущий политрук и тоже Герой Советского Союза. И подобного рода примеры можно приводить долго. То есть даже те, кто вроде бы должен был точить зуб на "красную империю", пошли за нее воевать и делали это честно, проявляя силу духа и стойкость.

И именно с тем, что они были способны на такое, не готовы согласиться сторонники тезиса о "чужой войне". Вот цитата из недавнего поста одной из самых популярных в соцсетях проводниц "антиколониального дискурса", автора ряда книг на эту тему: "Кто-то хочет сказать, что наши деды в 1941 году вдруг забыли, как от искусственного голода умирал наш народ? Кто-то хочет сказать, что они не понимали, что еще 3-5 лет назад в годы Большого террора были уничтожены все лидеры нации: алашордынцы, ақсақалы, шежиреши, акыны, писатели, жырау, айтыскеры, преподаватели, авторы учебников, словарей и др.? Наших дедов всех одновременно и вдруг настигла амнезия?".

Но написавшая эти строки, как и другие, придерживающиеся аналогичного мнения, выносят свои оценки, исходя из сегодняшних представлений (большей частью субъективных, а, возможно, даже ангажированных) о людях той эпохи, о том, как они жили, что чувствовали, кем ощущали себя в рамках СССР и существовавшего тогда политического строя. На самом же деле все мы, не заставшие то время, можем лишь строить догадки и предположения на сей счет.

В этой связи есть смысл вернуться к поставленному выше вопросу: почему в 1941-м казахское общество отреагировало на мобилизацию совершенно иначе, чем в 1916-м. Помимо прочих, напрашивается такая версия.

В период существования Российской (царской) империи метрополия, осуществляя в Казахстане и Средней Азии политическую и экономическую экспансию, в то же время не особо стремилось интегрировать их в свою жизнь. Это касалось гражданских прав и формирования выборных органов (в частности, после разгона 1-й Госдумы жители Степного и Туркестанского генерал-губернаторств были лишены возможности избирать своих депутатов в российский парламент), военного дела (мужчины не подлежали призыву в армию), системы образования (русско-туземные школы открывались, но их было очень мало, не говоря уже о средних специальных учебных заведениях, а о создании вузов даже речь не шла), здравоохранения и т.д. Да и в целом наш край жил как бы в отрыве от метрополии, и местное население воспринимало ее как что-то далекое и чужое. Поэтому объявление о мобилизации в 1916-м оно встретило в штыки – и в переносном, и в прямом смысле слова.

Большевистская власть, напротив, занялась активной интеграцией национальных окраин в рамках СССР, не особо считаясь с тем, что их жители думают по этому поводу. Те же меры, которые осуществлялись в российской части страны, она столь же форсированно, зачастую насильно проводила в жизнь и на всех остальных территориях. Можно долго спорить, чего для нашего этноса было в этом больше – позитивного (экономическая, социальная и культурная модернизация, преодоление за кратчайший срок многовекового отставания от цивилизованных стран) иди негативного (большие людские потери, утрата самобытности). Но очевидно одно: к началу 1940-х казахи были плотно встроены в жизнь советского общества, стали неразрывной его частью, такой же, как и другие народы, населявшие СССР. Это государство было для них гораздо ближе (именно ближе, а лучше или хуже – уже другой вопрос), чем Российская империя.

Такому изменению отношения способствовало, помимо всего прочего, бурное развитие в наших краях (тоже следствие стремления большевистской власти к форсированной интеграции окраин) радио и печатных СМИ, главных инструментов информационного воздействия того времени, а также литературы и искусства. Особая роль отводилась кинематографу: к концу 1930-х в Казахской ССР насчитывалось около ста передвижных киноустановок, которые показывали художественные фильмы, документальные хроники даже в дальних аулах. И все это работало на продвижение, как сказали бы сейчас, нарративов о единстве, общности интересов и судеб всех народов СССР, о том, что нет ценности выше, чем советский патриотизм и подвиг во имя социалистической родины.

Сегодня нередко можно услышать: мол, казахские юноши и девушки, добровольно отправившиеся на фронт или сознательно отдавшие свои жизни ради победы СССР в войне, были жертвами советской пропаганды. Если это так, то тогда придется признать ее высокую эффективность. Хотя, конечно, не на всех она действовала: были и дезертиры, и "уклонисты", и те, кто перешел на сторону противника, причем они обнаруживались среди представителей самых разных этносов – все люди разные. Но в данном случае можно ли гордиться теми, кто не поддался этой самой пропаганде?

И потом, союзные республики, сформированные в составе советской империи, не были колониями – во всяком случае, в классическом, традиционном понимании этого слова. Например, жители и "метрополии", и национальных окраин имели равные (одинаково ограниченные) гражданские права, мало чем отличались социально-экономические условия их существования. А, скажем, Индия и ее население в тот период находились в прямой колониальной зависимости от Великобритании. Тем не менее, после начала Второй мировой 2,5 миллиона индусов по своей воле пошли воевать под британским флагом. Это при том, что непосредственно на их родину никто не нападал, и соответственно они имели все основания считать ту войну "чужой".

В рядах "Сражающейся Франции", возглавляемой Шарлем де Голлем, были 130 тысяч добровольцев из Алжира, страны-колонии, территорию которой Вторая мировая почти не затронула, – они участвовали в освобождении Италии, оказавшейся под немецкой оккупацией после падения режима Муссолини, а затем и самой Франции. Хотя в боевых частях командование относилось к ним как к людям второго сорта – их не продвигали по службе, хуже кормили (чего не было в советской армии), что хорошо показано в снятом в 2006-м и номинированном на "Оскар" фильме "Туземцы" (другое название "Патриоты"). А спустя десять лет многие из этих солдат приняли участие в войне уже с французами за независимость своей страны.

Словом, применительно к событиям тех лет логика людей, чей подход к их оценке основан на противопоставлении "колония vs метрополия", не работает. И в поиске ответа на вопрос, была та война "нашей" или "чужой", она не помощник…