Кризис глобалистской системы мироустройства принято объяснять политическими ошибками, персоналиями лидеров, "сбоем управления" или же нежеланием ряда государств поступиться своим суверенитетом. Но это поверхностный взгляд: даже Россия в 1990-е и начале 2000-х была готова полностью интегрироваться в глобалистскую систему, пусть и на особых правах.

Реальная же причина глубже и системнее. Завершился исторический цикл глобализации: он не был бесконечным и не мог им быть. Любая модель, основанная на расширении без внутреннего усложнения, рано или поздно упирается в предел. Глобализация этот предел прошла. Далее – деградация и стагнация, которые мы и наблюдаем последние два десятилетия.

Иллюзия прогресса

Глобализация не создавала развитие, она перераспределяла уже существующее. Её экономический эффект строился на трёх механизмах:

• выносе производств в регионы дешёвого труда;
• финансовизации экономики;
• расширении рынков за счёт включения периферии.

Всё это давало рост показателей, но не формировало новых технологических укладов. В результате мир получил иллюзию прогресса при фактической остановке изобретательского процесса. Цифры это подтверждают: темпы роста производительности труда в развитых экономиках после 2000 года устойчиво ниже, чем в середине XX века, несмотря на цифровизацию и рост инвестиций в НИОКР.

Ключевой рывок человечество совершило в период от Первой мировой войны до конца 1970-х годов. Именно тогда были созданы базовые технологии, которыми мы пользуемся до сих пор. Электрификация в промышленном масштабе, двигатели внутреннего сгорания, авиация, связь, нефтехимия, атомная энергетика, антибиотики, массовое автомобилестроение, ракетная техника, космос, вычислительные машины, полупроводники – всё это продукты эпохи жёсткого межгосударственного соперничества и индустриальных экономик.

При глобализации мир не жил на новых технологиях – он жил на модернизированных старых. Самолёты стали экономичнее, но летают по тем же законам аэродинамики. Компьютеры стали быстрее, но архитектурно опираются на решения середины XX века. Интернет – это развитие вычислительных и сетевых технологий, созданных задолго до глобализации. Смартфон – не изобретение, а интеграция. Даже "зелёная" энергетика не предлагает принципиально новых источников энергии, а лишь перераспределяет уже известные.

Глобализация не стимулировала изобретения, ей это было не нужно. Ей было достаточно оптимизации.

Отсюда и логичный итог. Когда экстенсивный рост исчерпан, система перестает работать. Глобализация закончилась не из-за политики, а из-за отсутствия отдачи. Мир входит в новую фазу – фазу противостояний. Это не откат и не аномалия, а возвращение к исторической норме. Именно конкуренция крупных центров силы всегда запускала ускоренное экономическое и технологическое развитие. Не открытые рынки, а закрытые блоки.

Истощение как плата за лидерство

В центре нового цикла – США и Китай. Между ними формируется жёсткое соперничество за технологии, стандарты, логистику и контроль над рынками. Европа в этой конфигурации самостоятельным игроком не является. Деиндустриализация, энергетическая зависимость, демографический спад и утрата суверенной экономической политики делают её периферией. При Трампе этот статус лишь фиксируется: Европа окончательно встраивается в американскую систему как обслуживающая территория без стратегической автономии.

Однако исторический опыт показывает: прямые участники гонки редко становятся главными победителями. Жёсткая конкуренция между сопоставимыми по масштабу игроками ведёт к взаимному истощению. Ресурсы тратятся на борьбу, маржинальность падает, устойчивость систем снижается. В выигрыше оказывается третья сторона – та, которая не вовлечена, но имеет возможность заимствовать лучшие решения и выбирать момент.

Механика истощения в конкурентном режиме проста и потому особенно опасна. Цель смещается с максимизации эффективности на недопущение отставания. С этого момента экономика начинает работать не на лучший результат, а на "не хуже, чем у противника". Возникает дублирование затрат: две параллельные технологические линии, два набора стандартов, два контура логистики, две инфраструктуры. То, что в нейтральной среде делалось один раз и масштабировалось, в условиях противостояния делается минимум два раза. Это означает: одинаковый научный результат обходится дороже, а срок окупаемости растёт.

Следующий слой – сжатие ренты. Там, где есть сопоставимый соперник, исчезает избыточная прибыль, которую можно направлять на дальнейшее развитие: начинается демпинг, субсидирование "своих", перекрытие рынков и прочие ограничения. На уровне стран это превращается в гонку тарифов, компенсаций, льгот и специальных режимов.

Система платит дважды: сначала через рост бюджетных расходов и долговой нагрузки, затем через падение эффективности и удорожание конечной продукции. Формально показатели могут улучшаться за счёт госзаказа и "перенастройки" цепочек, но качество этого роста ниже: он оплачивается более высокой себестоимостью и потерей прежних преимуществ.

Третья статья – альтернативная стоимость. В гонке значимы не лучшие проекты, а те, что закрывают уязвимости здесь и сейчас. Поэтому ресурсы перераспределяются в пользу прикладных, оборонных и инфраструктурных программ, часто дорогих и узкоспециализированных. Это может ускорять отдельные направления, но снижает общий инновационный коэффициент: меньше фундаментальных исследований, меньше "длинных" экспериментов, больше отчётных результатов под текущую повестку. Итогом всё же становится технологическое продвижение, но с более высокой ценой и меньшей отдачей на единицу вложений.

Есть и институциональный эффект, который обычно недооценивают. Под внешним давлением система делает ставку на крупных "национальных чемпионов", потому что ими проще управлять, им проще выдавать ресурсы и через них проще проводить мобилизационную политику. Малые и средние игроки выдавливаются, внутренняя конкуренция падает, растут олигополии, усиливаются барьеры входа. Получается парадокс: внешняя конкуренция между блоками приводит к ослаблению конкуренции внутри блоков, а значит, к удорожанию, бюрократизации и падению общей эффективности. Противник заставляет ускоряться, но способ ускорения снижает качество системы.

Отсюда и вывод: в долгих стратегических гонках выигрывает не тот, кто финиширует первым, а тот, кто минимизирует цену участия и максимизирует доступ к результатам.

Прямые конкуренты оплачивают весь цикл: дублирование производственных цепочек, ускоренную амортизацию производственных мощностей, рост бюджетных расходов на ВПК и критическую инфраструктуру, премию за риск в финансировании, потери от ограничений на торговлю и технологический обмен.

Исторический парадокс холодной войны

Третья сторона, находящаяся вне эпицентра, получает иную позицию: она не финансирует основную стоимость противостояния, но получает доступ к его технологическим продуктам через лицензии, импорт оборудования, перенос производств, обучение кадров и стандартизацию. Её ключевое преимущество – асимметрия: за каждый вложенный рубль/доллар она извлекает больше "чужой" технологической работы, чем участники гонки, которые вынуждены оплачивать и разработку, и политическую цену, и обеспечение устойчивости.

Исторический пример здесь показателен. Пока СССР и США десятилетиями вели холодную войну, наращивали военные бюджеты, строили параллельные научные школы и соревновались в космосе, электронике, авиации, ядерных технологиях, материаловедении и связи, их экономики несли высокую нагрузку. Победителем противостояния формально стали США: они сохранили финансовую архитектуру, расширили политическое влияние и получили возможность задать правила эпохи глобализации.

Но главным экономическим бенефициаром результата стал Китай. Он не был вынужден оплачивать весь цикл холодной войны в полном объёме, но оказался в идеальной позиции, чтобы монетизировать её технологическое наследие. На входе – открытие рынков и перенос производств, на выходе – ускоренное накопление промышленного капитала, импорт компетенций, копирование и локализация технологий, выращивание инженерной базы, экспансия в глобальные цепочки добавленной стоимости.

Китай встроился в систему как "фабрика мира", а затем последовательно поднялся вверх по технологической лестнице, используя то, что было создано и стандартизировано в предыдущем цикле противостояния, обретя тем самым суверенитет.

Важно не то, что он получал технологии в прямом смысле, а то, что он получал доступ к рынкам, оборудованию, образовательным и кадровым потокам, а также к спросу со стороны победителя, который в эпоху глобализации сам стимулировал перенос производств ради снижения себестоимости и роста маржинальности.

Минимум издержек – максимум дивидендов

Эта логика повторяется. Новая конфигурация противостояния США – Китай объективно создаст технологический "урожай": рост оборонных и двойных разработок, ускорение в микроэлектронике, энергетике, системах связи, ИИ, материаловедении, роботизации, биотехе, производственных технологиях. Но оплачивать этот "урожай" будут прежде всего участники гонки. Следовательно, задача России – занять позицию, при которой она извлекает максимум технологических и экономических выгод при минимуме прямых издержек. Это означает несколько практических линий.

Первое – не входить в режим симметричной гонки. Симметрия почти всегда проигрышна, потому что заставляет тратить ресурсы на догоняющее дублирование. Рациональнее действовать через выборочные ставки: ограниченное число направлений, где достижима технологическая независимость и где эффект распространяется на широкий контур экономики. Критерий отбора простой: максимальный мультипликатор на гражданский сектор и минимальная зависимость от внешних рынков.

Второе – удерживать стратегическую гибкость. Прямое "прикрепление" к одному центру силы снижает переговорную позицию и превращает страну в расходный элемент чужой стратегии. Оптимальная модель – маневрирование между контурами там, где это возможно, и создание собственных региональных связок там, где это необходимо. В реальности это означает развитие торговых и технологических коопераций по линии "Север – Юг", углубление связей с теми экономиками, которые будут вынуждены лавировать (Индия, страны ЮВА, Ближний Восток), и параллельно работа с любыми доступными технологическими окнами без идеологизации.

Третье – входить в чужую конфронтацию только в последний момент и только при ясности исхода. В холодных войнах ключевым является не участие ради участия, а фиксация результата. Поддержка победителя имеет смысл лишь тогда, когда победитель очевиден и цена входа минимальна, а выгоды – измеримы. До этого момента рационально сохранять ресурсы, наращивать внутреннюю устойчивость и собирать технологические дивиденды от противостояния других.

Что с того?

Именно так корректно читается исторический урок: США выиграли холодную войну политически, но Китай выиграл эпоху глобализации экономически и индустриально, потому что действовал как внешний бенефициар, не оплачивая основной счёт гонки и превращая чужие достижения в собственную производственную мощь.

В новом цикле задача России – не повторять роль оплачивающего счёт, а выстроить роль извлекающего дивиденды. Это и есть прагматичная стратегия в мире, где глобализация закончилась, а противостояния снова стали основным двигателем ускорения.

https://tsargrad.tv/articles/vot-pochemu-nam-nado-pobezhdat-na-ukraine-ssha-i-kitaj-uzhe-deljat-planetu-rossija-mozhet-ne-uspet_1530296