Какого политика считают хорошим? Казалось бы, ответ очевиден – такого, кто приносит пользу стране, гарантирует покой и процветание. Однако в разные времена и в разных точках земли так считали не всегда. Древнему правителю, например, полагалось прежде всего иметь божественное происхождение. Как божество он отвечал не просто за страну, а вообще за все мировое устройство. Это развязывало ему руки. Хотел – казнил, хотел – миловал.

Дальше ситуация усложнялась. От правителя стали требовать реальной пользы. Платон считал, что польза есть только от философии. Но если философа на троне нет, должны быть справедливые законы, которые его заменят. А вообще благополучие народа обеспечивается только жестким государственным контролем – и никакой самодеятельности.

С приходом христианства власть стали трактовать как силу, способную сохранить страну от греха и реализовать заповеди. Возрождение уточнило – человек создан по подобию божиему и способен сам менять мир. Правитель – это тот, кто следит, чтобы мир менялся в соответствии с теми же заповедями. Он милосерден и полон сочувствия к слабым. Макиавелли добавил: а еще он хитер, изворотлив и лжив – если это идет на пользу народа. С этого момента священный брак этики и власти стал рушиться на глазах.

Просвещение попыталось спасти ситуацию и впервые объявило, что источник власти есть народ – единственный подлинный суверен, сам определяющий свою судьбу. Власть только воплощает волю народа. Эта власть может не быть демократически избранной, но воплощать волю народа обязана и монархия. Счастье государства – это равенство всех перед законом. Декабристы в «Конституции» Никиты Муравьева объявили, что русский человек не может принадлежать никому, кроме семьи и самого себя. Император эту свободу охраняет. Но никогда народ не есть «матерьял, платящий подати, деньги и повинности» (это уже Пестель).

Только Достоевский заметил: главное условие благополучия страны – это совпадения ценностей и целей народа и власти. Горе тому государству, где ценности и цели наверху и внизу разные. Достоевский знал, что говорил. Именно в такой ситуации оказалась Российская империя во второй половине XIX века. Общество рвалось к революции и полному разрушению старого порядка, а власть – к мирному и постепенному улучшению жизни.

Сейчас нам трудно представить себе обстановку в России на рубеже двух веков. Власти начали с отмены крепостного права и заговорили о конституции. Вроде бы императора Александра II должны были носить на руках. Ан нет. Он погиб от бомбы террориста Гриневицкого.

С тех пор и повелось. Как только власти пытались сделать для страны нечто полезное, либеральная пропаганда превращала их в чудовищ, которые сразу оказывались на мушке у террористов. Террор, гордо называвшийся «революционным», был поставлен на поток. Специальные люди занимались вербовкой, массово привлекая студенческую молодежь. Свежеиспеченные боевики проходили подготовку в европейских центрах и отправлялись в Россию для диверсий, грабежей и убийств. Организованность подпольных групп, их техническая оснащенность, связи и полная финансовая свобода поражают воображение. Кавказские террористы 1990-х годов до тех «революционеров» сильно не дотягивали, хотя схема работала ровно та же: западные деньги, западные идеи и главная цель – свалить русского медведя. Эта «великая» цель оправдывала любые средства. Удивительно, но тогдашняя общественность дружно эту цель поддерживала, оправдывая убийц вроде Веры Засулич. Единство целей власти и общества было разорвано напрочь.

При таком подходе самым опасным для «революционеров» была вовсе не охранка и не репрессии, а мудрость российских властей, благодаря которой страна могла получить демократию путем реформ безо всяких революций. Именно реформы, обещая стране процветание, угрожали процветанию революционного движения. Умиротворенная Россия была категорически не нужна.

Если обратиться к документам русского революционного движения рубежа веков, окажется, что самой страшной фигурой для леваков был премьер-министр Петр Аркадьевич Столыпин. С точки зрения революционеров, он действительно был чудовищем. Автор аграрной, национальной и социальной реформы, противник мировой войны, отчаянный борец с террором, грозивший вот-вот превратить страну в великую демократическую державу – да это настоящий враг леваков.

Лозунг «Чем хуже, тем лучше» обычно приписывают Ленину. Это не совсем так. Об этом пресловутом «чем хуже» мечтала вся левая оппозиция России, которой противостоял Столыпин, стремясь вернуть русскому обществу элементарное чувство реальности. Ведь только сильное, суверенное и социально ориентированное государство способно уберечь страну от распада и краха. Увы, тогда почти никто в русском обществе этого не понимал.

Сам Ленин Столыпина откровенно ненавидел. По его письмам, книгам и статьям раскидано множество упоминаний премьера, где очевидные факты переворачиваются с ног на голову и звучит оголтелая ненависть к самой идее государственности. «Струве, Гучков и Столыпин из кожи лезут, чтобы «совокупиться» и народить бисмарковскую Россию, – но не выходит. Импотенты! – не стесняясь в выражениях, писал Ленин. – Аграрная политика Столыпина правильна с точки зрения бисмарковщины. Но Столыпин сам «просит» 20 лет, чтобы ее довести до того, чтобы «вышло». А двадцать лет и даже меньший срок невозможен в России без 30-48-71 гг. (ежели по-французски) и 63- 65 гг. (ежели по-немецки)». А Бисмарк, между прочим, создал могущественную Германскую империю и прообраз современного социального государства. Понятно, что «бисмарковщина» в России ставила крест на всех планах Ильича и всех прочих оппозиционеров. При таком положении вещей Столыпин, чудом переживший 11 покушений, был обречен.

14 сентября 1911 года Петр Аркадьевич и Николай II с семьей слушали оперу «Сказка о царе Салтане» в Киевском театре. Во время антракта Столыпин спустился в партер и заговорил с министром двора Фредериксом. Внезапно к ним подошел незнакомый молодой человек, вытащил пистолет и дважды выстрелил в премьера почти в упор. Первая пуля, направленная в сердце, должна была убить Столыпина наповал. Спас премьера крест Святого Владимира. Пуля срикошетила и ушла в легкие и печень. Второе ранение было в руку. Столыпин тяжело осел в кресло, перекрестил императора, оставшегося в ложе, и отчетливо выговорил: «Счастлив умереть за царя».

На следующий день газеты объявили, что шанс на выздоровление премьера есть. Это так расстроило русских эмигрантов-революционеров в Европе, что в их партийном листке появилась статья под заглавием «Несчастье. Столыпин, кажется, опять не издохнет». Когда же премьер все-таки скончался, эсеры и эсдеки вывешивали в штаб-квартирах огромные поздравительные плакаты. Ликование царило во всех революционных кругах. Ленин отметил смерть Столыпина торжественным туром по столицам Европы, где восемь раз выступал с рефератом «Столыпин и революция». Суть выступлений сводилась к тому, что вот теперь-то революция наконец начнется.

Петр Аркадьевич Столыпин действительно был единственным человеком в России, который мог предотвратить катастрофу революции. Ненависть со стороны левых с тех пор всегда сопровождала всех российских политиков, которые спасали Россию от поражений и краха.

Возвращаясь к образу идеального главы государства, осталось заметить – современное общество таково, что все многочисленные требования к властителю со времен древности сейчас свелись к самому простому и очевидному: он должен сохранять элементарный здравый смысл.

Но если бы Платон, Руссо и даже ловкач Макиавелли могли посмотреть на поведение нынешних политиков Европы и США, они бы наверняка заплакали. Не потому, что «на тронах» уже нет философов или добродетельных, милосердных христиан. Но потому что Кае Каллас, Трампу или какому-нибудь Мерцу все время хочется задать вопрос, который в фильме «Формула любви» задал графу Калиостро провинциальный доктор: «Скажите, а вы из принципа здравый смысл игнорируете или у вас к нему личная неприязнь?».

https://vz.ru/opinions/2026/9/14/1451088.html