Вопросы охраны окружающей среды в Центральной Азии звучат все громче. «ВЭС 24» обратился к Таисии Мармонтовой, возглавляющей Институт исследования региональной интеграции (Казахстан), чтобы узнать, какие вызовы являются подлинными, а какие лишь искусственно раздуваются. Далее — от первого лица.

Экологические трудности в Центральной Азии — это не выдумка, они существуют на самом деле. Однако принципиально важно отделять объективные опасности от их политических трактовок, которые нередко приобретают чрезмерно панический оттенок.

Среди действительно серьезных проблем следует назвать нехватку водных ресурсов, ухудшение состояния земель, таяние ледников, загрязнение воздуха, последствия катастрофы Аральского моря, а также проблемы Каспия, который сегодня подвергается интенсивной нагрузке и не справляется с антропогенным давлением. Все эти масштабы подтверждаются статистическими данными.

К примеру, Евразийский банк развития еще в 2020 году фиксировал, что 79% потребляемой в Центральной Азии воды уходит на орошение. По данным Всемирного банка, загрязнение воздуха мелкими частицами уже в 2021 году привело к гибели свыше 60 тысяч человек.

Отдельного внимания заслуживает проблема таяния ледников, поскольку трансформация ледникового стока способна изменить сезонную доступность воды, что критично для сельского хозяйства и гидроэнергетики. Что касается воды, Центральная Азия действительно входит в восьмерку регионов, испытывающих водный дефицит, но здесь есть важный нюанс. Экологические трудности в Центральной Азии нельзя сводить исключительно к климатическим изменениям. Часть проблем обусловлена неэффективным водопользованием, устаревшей инфраструктурой, отжившими производственными технологиями и слабой координацией хозяйственной политики.

Говоря о преувеличении угроз, я бы в первую очередь назвала тезис о неизбежности так называемых водных войн в Центральной Азии. Водный дефицит действительно создает почву для противоречий между государствами, но сам по себе он не предопределяет вооруженных конфликтов. Более того, взаимозависимость стран в водной сфере — между расположенными выше и ниже по течению — выступает не только источником потенциальных разногласий, но и стимулом для развития сотрудничества.

Еще один пример упрощенного взгляда — это подача экологических проблем Центральной Азии исключительно как следствия глобального изменения климата. Такой подход уводит в сторону от обсуждения вопросов хозяйственного управления, эффективности госинститутов и ответственности за использование природных ресурсов. Главная опасность здесь скорее не в преувеличении экологических проблем, а в подмене их эмоциональными прогнозами.

Это, вероятно, вопрос к журналистам, поскольку я разделяю мнение о том, что фейк рождается там, где чтение вызывает эмоциональный отклик. А это, в свою очередь, становится инструментом для манипуляций.

Экологическая угроза — это объективный процесс. Экологический риск — это вероятность возникновения негативных последствий. Политический конфликт — один из возможных сценариев реагирования на этот риск. Поэтому чисто методологически отождествлять эти три категории вообще неправильно. Поэтому Центральной Азии необходима не конкуренция катастрофических прогнозов, которых сейчас довольно-таки много — я сама их постоянно вижу и где-то вот сейчас мы с вами об этом говорим, — а скорее прагматичная региональная экологическая политика, которая основана на данных.

Потсдамский институт изучения климатических изменений опубликовал это 22 октября 2026 года: согласно сценарным оценкам, к 2050 году объем речного стока в июле — сентябре в отдельных условиях может сократиться до 50%. То есть это серьезный аргумент в пользу адаптации, но не основание, допустим, утверждать, что вся Центральная Азия неизбежно потеряет половину водных ресурсов.