На фоне жесткого дефицита и роста цен на газ из-за ближневосточного конфликта азиатские страны в спешном порядке переходят на угольные электростанции. Блокировка Ормузского пролива и остановка производства СПГ в Катаре убрали с рынка пятую часть мирового объема СПГ.

Больше всего от этого пострадали экономики, где высокая доля газа сочетается с импортозависимостью и слабым резервом по углю, атомной или гидрогенерации, говорит Владимир Чернов, аналитик Freedom Finance Global. Это прежде всего Сингапур, где доля газа в электроэнергии составляет около 94%, Таиланд с долей в 64%, Бангладеш – 66% и в значительной степени Тайвань с долей газа около 40%.

«У Бангладеш ситуация особенно жесткая. Страна была вынуждена покупать спотовые грузы СПГ по 20,76-28,28 доллара за млн БТЕ против около 10 долларов в январе, ограничивать продажу дизеля, нормировать газ и останавливать часть удобренческих заводов ради электроэнергии. В Таиланде и на Филиппинах власти уже отложили вывод старых угольных блоков и стали искать больше угля, потому что иначе рост тарифов и риск дефицита были бы еще выше», – отмечает Чернов.

Япония и Южная Корея тоже получили давление на цены, но они в лучшем положении, чем страны Южной Азии, так как у них сохранились и угольные мощности, и больше возможностей для маневра между топливами. «Именно Япония и Южная Корея обладают наибольшей способностью к переходу с газа на уголь при шоке цен. А вот страны, которые делали ставку на импортный СПГ как на "чистый и надежный" переходный ресурс, теперь получают главный урок кризиса. СПГ чище угля по выбросам, но не всегда надежнее по цене и физической доступности», – замечает Чернов.

Кризис поставок подрывает доверие к СПГ как надежному топливу. И показывает, что азиатским странам отказываться от угля опасно, тогда как ЕС хочет навязать им свою экологическую повестку и заставить платить налоги за использование угля.

При этом сам ЕС сейчас тоже наращивает использование угля, но не потому, что в еврозоне дефицит газа, а потому, что он стал стоить очень дорого. «ЕС сейчас борется с дороговизной газа и социальной ценой климатической политики. За первые две недели войны на Ближнем Востоке газ в Европе подорожал примерно на 50%, из-за чего Еврокомиссия уже обсуждает экстренные меры по сдерживанию цен. Экономика перехода с газа на уголь в Европе снова стала привлекательной, но эффект ограничен, потому что значительная часть угольных мощностей уже закрыта. Пространство для широкого возврата к углю у Европы уже заметно меньше, чем у Азии», – говорит собеседник.

Те страны, которые не пошли на поводу у европейцев и не отказались от использования угля, сейчас ликуют.

«Китай и Индия от газового шока страдают меньше именно потому, что их энергосистемы и так в значительной степени стоят на угле. Китай в этой истории выглядит хоть и не самым экологичным, но зато одним из самых рациональных игроков с точки зрения надежности энергосистемы»,

– говорит Чернов. В 2025 году власти КНР официально закрепили курс на строительство угольных ТЭС как подстраховки для пиков спроса и нестабильной выработки ветра и солнца. Инвестиции Китая в угольную генерацию в 2025 году превышали 54 млрд долларов (данные IEA).

«Нынешний кризис не делает уголь "топливом будущего", но показывает, что для крупных систем без накопителей и гибких мощностей отказ от резервной тепловой генерации был бы слишком рискован», – считает Чернов.

«В Китае доля угольной генерации составляет почти 60%, в Индии – свыше 70%, при этом поставки энергоугля в эти страны не зависят от транзита через Ормузский пролив, поскольку источниками импорта в обоих случаях являются Индонезия и Россия. Что касается коксующегося угля, то для Китая основным поставщиком является Монголия, а для Индии – Австралия, США и Россия», – говорит Сергей Терешкин, генеральный директор Open Oil Market.

На фоне роста спроса на уголь он тоже вырос в цене. Однако по сравнению с дефицитным газом все же не так пока критично. Цена на энергоуголь в австралийском Ньюкасле днем 18 марта находилась на отметке в 135 долларов за тонну. Это на треть выше, чем в минувшем феврале, когда цена балансировала вблизи 100 долларов за тонну, однако в 2022 году даже среднемесячные цены на энергоуголь находились выше 350 долларов за тонну, замечает Терешкин.

Впрочем, для российских угольщиков даже такой рост цен сулит финансовую поддержку.

«Рост азиатских и европейских цен улучшает экспортную экономику и может временно поддержать денежный поток российских компаний. Но сама отрасль остается все еще в очень тяжелом состоянии.

Экспорт российского угля в 2025 году упал на 8% – до 213 млн тонн, а правительству пришлось запускать меры поддержки из-за высоких транспортных затрат, санкций и слабой рентабельности.

«Даже сейчас ключевое ограничение для России – не спрос, а вывоз. Восточная логистика и провозная способность сети остаются главным узким местом экспорта угля. Поэтому заработать Россия сможет, но прежде всего через цену, а не через резкий рост физического экспорта», – говорит Владимир Чернов. Плюс бюджет получит больше налогов, но эффект будет слабее, чем в нефти и газе. Угольный сектор сейчас не в той форме, чтобы быстро монетизировать мировой ценовой всплеск в полном объеме, добавляет эксперт.

Когда ближневосточный кризис закончится, страны вернутся к дебатам о переходе на возобновляемые источники энергии. Этот кризис может стать аргументом для азиатских стран в противоборстве с экологическими налогами Евросоюза.

«Политический аргумент у Азии станет заметно сильнее. Когда ЕС говорит о климатических целях и углеродных издержках, Азия теперь может отвечать, что именно импортозависимость по "переходному" газу создала системный риск, а угольные мощности в критический момент спасли сеть. Тем более что и в самой Европе на фоне шока уже звучат требования смягчить углеродную нагрузку и продлить бесплатные квоты для промышленности», – говорит Владимир Чернов. Однако юридически это не означает отмену европейских климатических механизмов: ЕС вряд ли откажется от своей линии, считает он. Но у Азии появится весомый довод в пользу того, что слишком быстрый отказ от угольной генерации без дешевой замены сетей и собственных резервных мощностей может оказаться не экологической победой, а энергетическим коллапсом.