На фоне напряженных отношений с Америкой Трампа, в Европе предсказуемо задумались о контактах с Москвой. Формируется своеобразная «коалиция нерешительных», которая уже не верит в военный разгром России, но еще не готова самостоятельно выстраивать с ней диалог. Но так или иначе, Москва в их глазах снова превращается из «табу» в неизбежный фактор, с которым нужно иметь дело.

Первым в конце декабря прошлого года о контактах с Россией заговорил Макрон. На фоне колоссального кризиса легитимности (за последние два года во Франции сменилось пять премьеров) Макрон ищет ее на внешнем контуре. И не найдя поддержки в лице Трампа, который откровенно высмеивает француза, вдруг развернулся лицом к Москве. Встреча, необходимость в которой была обозначена словами «как можно скорее», готовится вот уже третий месяц. Несмотря на то, что Кремль в целом положительно воспринял возможность таких контактов, содержательной повестки для них, вероятно, еще нет.

Вслед за Макроном подтянулся вице-премьер Италии Сальвини, за ним неожиданно комплиментарно заговорил о России и канцлер Германии Мерц. Все эти заявления уже породили раскол в ЕС (хотя куда уж больше). Видны две линии этого раскола. Первая – между евробюрократией и национальными лидерами. Еврокомиссия, брюссельская машина процедур и согласований, понимает, что любой самостоятельный звонок в Москву разрушает ее монополию на внешнеполитическую повестку. Отсюда мантра про «единый план», «стратегию» и «предварительное согласование целей».

Вторая линия раскола – между самими странами ЕС. Одни по инерции держатся за глобалистскую связку и дисциплину прежней эпохи: Швеция, Финляндия, прибалтийские государства и ряд других игроков вложили слишком много политического капитала в жесткую линию. Стокгольм и Хельсинки даже в НАТО вступили, вынудив Россию наращивать военные мускулы там, где раньше в этом не было необходимости. Позиция таких стран понятна: диалог с Москвой – почти предательство, контакт – «неверный сигнал», любое смягчение – уступка.

Другие – Франция, Италия, часть немецкого истеблишмента, а также государства, для которых экономика и социальная устойчивость важнее символических жестов, – начинают искать окно возможностей. И дело не в гуманизме: это логика выживания в эпоху, когда американский зонтик безопасности накрылся медным тазом.

В основе всей этой суеты – ожидание крупной российско-американской сделки, где Европе отведена роль реципиента новых правил игры. И тут включается чистая конкуренция: кто первым «добежит до Путина», тот имеет шанс получить свой кусок пирога. Кое-какие аргументы и ценность у Европы еще остались.

Во-первых, на столе лежит вопрос российских замороженных активов. В сценариях будущего урегулирования эти деньги могут стать ресурсом: на восстановление отдельных территорий бывшей Украины, на инфраструктурные проекты, на конфигурации, где российско-американские договоренности потребуют европейской юридической подписи или хотя бы невмешательства.

• Рейтинг недружественных правительств. Гренландия подморозила агрессию европейцев
• Смена власти в Нидерландах несет для Зеленского хорошую и плохую новость
• Элиты Евросоюза имитируют войну с Россией

Во-вторых, Европа остается потенциальным рынком для российских нефти и газа – даже если это сегодня произносится шепотом. Восстановление части поставок – при посредничестве или участии США или без него – может стать для ряда стран способом снизить цены, стабилизировать промышленность и вернуть конкурентоспособность. А для Москвы – шанс вернуть рынок сбыта и снизить чрезмерную зависимость от Китая и Индии.

Но любая попытка коммуникации с Москвой становится не просто внешнеполитическим маневром, а очевидным выпадом не только против ЕС, как проглобалистской бюрократической структуры, но и против Британии. Поэтому Европа раскалывается еще и по вопросу: кто на континенте определяет правила игры – Лондон, который хочет продолжать подготовку к войне с Россией, или европейские столицы, которые устали платить за чужую стратегию?

Показательно, что даже внутри Германии – страны, которая могла бы стать мотором прагматического разворота, – риторика бинарна. С одной стороны, звучат фразы о необходимости «найти баланс» с крупнейшим европейским соседом. С другой – официальные заявления о скепсисе, о «максималистских требованиях» Москвы и о намерении наращивать цену конфронтации «неделя за неделей». Берлин одновременно хочет вернуть себе роль центра Европы и боится быть обвиненным в «сдаче линии». Поэтому Германия, как и всегда в переломные моменты, будет искать коалицию и прикрытие.

И вот здесь вступает в действие еще один европейский закон: ходить в Москву поодиночке не принято – за «самодеятельность» может прилететь. Берлин присматривается к Риму, пробует формировать новые контуры силы, где итальянский прагматизм и немецкая тяжеловесность могут дать европейскому развороту легитимность. Рим, в свою очередь, видит шанс поднять свою политическую цену: стать не вторым эшелоном, а соавтором новой архитектуры.

Не добежать до конца марафона рискует Франция. Макрон мечется между двумя ролями: уговорить Трампа вернуться на путь жесткого противостояния Москве или, если это невозможно, попытаться самому открыть канал с Кремлем так, чтобы Франция получила максимальную выгоду и минимальную порцию обвинений. Отсюда заявления о «как можно скорейшем разговоре» и параллельные обещания «усилить давление». Париж хочет оказаться в любом исходе в числе тех, кто «участвовал».

Что делать России в этой европейской суматохе? Европейские метания стоит использовать как окно возможностей: вернуть рынки сбыта, перезапустить там, где можно, экономические цепочки, закрыть технологические дыры через легальные форматы сотрудничества и конкуренции. Любая монозависимость – будь то европейская или азиатская – превращается в уязвимость.

Но даже если часть контактов восстановится, смотреть на Европу как на главного партнера, как раньше, Россия уже не сможет. В будущей конфигурации Европа может быть партнером – но партнером на запасных путях: полезным, когда совпадают интересы, и необязательным, когда интересы расходятся.

https://vz.ru/opinions/2026/2/9/1392683.html