Когда постоянный представитель МВФ в Кыргызстане Фарид Талишли говорит об «низкой эффективности социальных расходов» и предлагает перераспределить деньги с пенсий на «более адресную помощь детям», это звучит «разумно и технократично». Но только если не знать нашу реальную жизненную историю. А она простая, жёсткая и жестокая: с 1991 года МВФ и Всемирный банк были не просто советниками, а фактическими соавторами экономической политики страны.

Итог этих 35 лет известен всем, кто не живёт в отчётах международных организаций. Под их давлением и вывеской «структурных реформ» Кыргызстан провёл одну из самых радикальных и быстрых либерализаций в постсоветском пространстве. Государство практически одномоментно отказалось от какой-либо реальной социальной политики, свернуло поддержку промышленности и предприятий. Оставшиеся без госзаказов заводы (им. Ленина, «Физприбор», производства ЭВМ, Ошский шёлковый комбинат, Бишкекский камвольно-суконный комбинат, пищевые предприятия Токмака и других городов) не получили ни времени, ни ресурсов для перепрофилизации. Их приватизировали или закрыли. Крупная промышленность была фактически ликвидирована. Из индустриальной республики превратились в страну рынков, реэкспорта и трудовой миграции. В селе прошла «десоветизация» по рецептам Всемирного банка: колхозы и совхозы разделили на мелкие паи. Вместе с ними рухнула единая система ирригации, техники, семеноводства и сбыта. Сельское хозяйство откатилось к натуральному хозяйству. Миллионы людей потеряли стабильный доход и были вынуждены уезжать на заработки. Особенно тяжело ударили по социальному сектору. Программы жёсткой экономии требовали резкого сокращения бюджетных расходов. Зарплаты учителей, врачей и профессоров обвалились. Интеллектуальный труд был обесценен. Появился характерный для того времени образ: кандидат наук, торгующий на Дордое или работающий охранником. Лучшие кадры уехали. Образование и медицина вошли в длительный кризис, из которого до сих пор не вышли полностью.

Кредиты МВФ шли преимущественно на поддержку бюджета и проведение самих же реформ, а не на создание нового производства. В результате страна получила долговую зависимость и открытый рынок, который добил остатки местной промышленности импортными товарами.

В 2024 году социальные расходы составили 13,2% ВВП — показатель высокий. При этом, как отмечали эксперты МВФ, результаты действительно скромные: низкое качество образования, высокая бедность среди детей, перекос в здравоохранении в сторону дорогого стационарного лечения. Талишли и коллеги предлагают «оптимизировать»: меньше тратить на пенсии, больше — на адресную помощь детям и первичную медицину. Цифры выглядят убедительно. Но сама наша жизнь, прежде всего, этот контекст важнее цифр.Мужчины в Кыргызстане живут в среднем около 68–69 лет. Пенсионный возраст — 63 года. Многие получают пенсию 4–6 лет. После пандемии COVID-19 особенно сильно выросла смертность, преждевремнные уходы, именно в старших возрастах. В этой ситуации разговоры об «избыточных пенсионных расходах» воспринимаются нормальными людьми, нормальным обществом крайне болезненно. Это выглядит не как забота о будущем, а как попытка отнять последнее у тех, кто уже заплатил самую высокую цену за реформы 1990-х и 2000-х.

По прогнозам Всемирного банка, Кыргызстан сможет выйти на уровень высокодоходной страны (с показателем более 14 тысяч долларов ВВП на душу населения) примерно через 70 лет. Это означает, что ещё как минимум два поколения будут вынуждены жить в нынешних социально-экономических условиях, т.е. условиях «потребительского адского общества», прежде чем реальные плоды развития станут ощутимыми.

Безусловно, говорят, что Международный валютный фонд и Всемирный банк нельзя однозначно оценивать как исключительно негативные институты. Считается, что в 1990-е годы их участие позволило избежать полного финансового коллапса и гиперинфляции, обеспечив макроэкономическую стабилизацию. На самом ли деле описанную мною ситуация сложнее, чем описана выше этого абзаца? Да, безусловно. Если, в 1991–1995 годах без кредитов МВФ и технической помощи КР действительно грозила финансовая катастрофа — гиперинфляция, как в те же годы в Украине или Грузии. Но вот в чём вопрос: а был ли у Кыргызской республике выбор? Узбекистан провёл самостоятельную экономическую политику — и заплатил за это. Потому что в реальности кредиты МВФ и техпомощь не поступили бы в страну, если бы тогдашняя команда тогдашнего президента не приняла эти рецепты буквально. Это яснее ясного. Однако возникает принципиальный вопрос: действительно ли именно эти меры стали ключевым фактором спасения экономики, или же решающую роль сыграли усилия самого населения — в первую очередь миллионов челночников, среди которых значительную часть составляли женщины, фактически взявшие на себя бремя выживания общества? Точнее говоря, государство и народ спасли не кредиты, а жертвенные усилия миллионов челночниц — наших матерей, сестер и женщин?

В любом случае, цена проведённых реформ оказалась чрезмерно высокой. Это во многом объясняется тем, что применялась универсальная, идеологически обусловленная модель, недостаточно учитывавшая национальную специфику: слабость институтов, особенности традиционного общества, географическое положение страны и разрыв экономических связей после распада СССР.Или еще проще и прямо: шла в разгаре гибридная война.

В результате КР во многом сформировался как отсталая периферийная экономика: поставщик дешёвой рабочей силы, сырьевых ресурсов (включая золото и и т.п.), транзитная территория и рынок сбыта для внешних товаров. Неолиберальная модель в её реализованном виде оказалась слабо совместимой с культурным и социальным кодом кыргызского общества и в определённой степени трансформировалась в устойчиво воспроизводящуюся неоколониальную систему.

Возможно, рациональный выход заключается не в отказе от сотрудничества с международными финансовыми институтами — такой шаг был бы экономически деструктивным, — и не в некритическом следовании их рекомендациям.

Возможно, необходима выработка суверенной и прагматичной экономической политики, основанной прежде всего на национальных интересах и долгосрочных целях развития страны. Ключевыми приоритетами которой должны стать: признание человека и нации главным субъектом развития, восстановление и развитие реального сектора экономики — промышленности и товарного сельского хозяйства — как фундамента устойчивого роста, с одновременным учётом аспектов мировой финансовой модернизации, цифровизации и построения суверенной финансовой системы; сбережение и приумножение человеческого капитала (с маленьких лет, все самое ценное и лучшее детям), рассматриваемого не как ресурс для достижения краткосрочной эффективности, а как стратегическую ценность нации; укрепление социальной сплочённости, исключающее конкуренцию уязвимых групп населения за ограниченные бюджетные ресурсы.

Без реализации этих направлений любая риторика об «эффективности» и «оптимизации» остаётся декларативной и не способна решить глубинные структурные проблемы экономики и общества. Практическими индикаторами текущего положения остаются несправедливое, ненаучное и неэффективное распределение ресурсов, продолжающаяся деиндустриализация, деградация этнической культуры (неоархаизация и др.), сельских территорий и массовая трудовая миграция.

Накопленный опыт последних трёх с половиной десятилетий убедительно показывает, что механическое заимствование внешних моделей развития без глубокой адаптации к национальному контексту, особенностям общества и географическому положению не обеспечивает устойчивого результата. Дальнейшее развитие КР возможно только при условии формирования нации как подлинного субъекта развития, разработки собственной научно обоснованной стратегии, которая разумно сочетает конструктивное внешнее сотрудничество с жёстким внутренним институциональным укреплением и безусловным приоритетом национальных интересов.

 Эмиль Каниметов