Президент Дональд Трамп заявлял, что США разрушают Иран такими темпами, которые в Вашингтоне не считали ранее возможными. Можно спорить о том, насколько эффективна иранская кампания для Пентагона. Бесспорно другое: американцы остаются верны своей военной стратегии, в основе которой лежит концепция «воздушной мощи»: ставка на применение военной авиации (шире – летательных аппаратов) для решения стратегических и тактических задач. Иначе говоря – выиграть войну массированными стратегическими бомбардировками.

Концепцию «воздушной мощи» сформулировал еще в 1921 году итальянский генерал Джулио Дуэ. Он утверждал, что массированный удар бомбардировочной авиации по «жизненным центрам» противника (промышленность, города, инфраструктура) может решить исход борьбы. Со времен Второй мировой войны ставка на «воздушную мощь» стала основой стратегического планирования США. Ее апробацией были стратегические бомбардировки Германии и Японии, завершившиеся применением атомного оружия. В дальнейшем Соединенные Штаты опирались на доктрину «воздушной мощи» и при планировании гипотетической ядерной войны с СССР, и при проведении региональных военных кампаний в Индокитае, Персидском заливе, бывшей Югославии, Афганистане и Ливии.

Постепенно американская концепция «воздушной мощи» стала многовариантной. Уже в корейской войне американская авиация бомбила не столько людей, сколько ключевые узлы военной экономики, включая транспортные хабы. В 1973 году министр обороны Джеймс Шлессинджер провозгласил концепцию поражения выборочного комплекса целей (прежде всего правительственной инфраструктуры) для принуждения противника к миру. Современная американская концепция Joint All-Domain Operations (JADO) предполагает уже не тотальные бомбардировки, а уничтожение систем управления, ПВО и логистики противника в первые часы войны, чтобы дальше диктовать условия мира. Иранская кампания, согласно официальной информации, направлена на ликвидацию ядерной, военной и административной инфраструктуры Ирана, а не на стирание Тегерана с лица земли.

Российская военная мысль исторически тяготела к сухопутным операциям. Авиация в Советской армии рассматривалась прежде всего как средство поддержки сухопутных войск, а не как самостоятельный инструмент стратегического разгрома. Задачей фронтовой авиации было завоевание господства в воздухе над полем боя, изоляция района боевых действий и непосредственная поддержка наступающих войск. Стратегическая авиация существовала как компонент ядерных сил, а не как инструмент неядерного принуждения. Все это разительно отличалось от США, где авиация – стратегический род войск, способный самостоятельно, без ввода наземных сил, принудить государство к капитуляции.

В 1990-е годы российское экспертное сообщество захватила мечта скопировать американские успехи. Среди российских военных было распространено восхищение «Бурей в пустыне» и натовскими кампаниями в Боснии и Югославии: США и их союзники за сутки парализовали систему ПВО, управление и логистику. Победы США в Персидском заливе и на Балканах демонстративно противопоставлялись российским трудностям в первой чеченской кампании (1994–1996).

Тогда российские эксперты с завистью говорили об опыте США, где общество наблюдает за американскими военными кампаниями по телевизору как за интересным шоу. Это подкрепляло официальную дискуссию об отмене общей воинской обязанности и отказа от призывной армии в пользу контрактной.

Опыт специальной военной операции на Украине продемонстрировал, что Россия не стала применять доктрину «воздушной мощи». Если бы Москва следовала принципам Дуэ, ей пришлось бы ликвидировать не только военные объекты, но и все ключевые центры жизнеобеспечения противника – энергосети, транспортные развязки, промышленные предприятия, правительственные здания в крупных городах. Однако этого не случилось. Боевые действия разворачиваются преимущественно на сухопутном театре военных действий, а атаки на военные и промышленные цели являются лишь дополнением.

Причина кроется в том, что концепция «воздушной мощи» требует особого стратегического мышления, которое не предполагает сострадания к элите и населению вражеской страны. Не только политическое руководство, но и все общество должно считать уничтожение городов и инфраструктуры противника нормальным и даже желательным, несмотря на возможные жертвы. Эта традиция не знала советского разделения на «хорошие народы» и «плохие элиты».

Российская военная традиция не рассматривает войну как кару для конкретного народа. Можно по-разному оценивать характер и итоги боевых действий на Украине, но есть значимый нюанс: ни один российский политик или аналитик не трактует конфликт как «наказание украинцев».

Американское общество не прошло через сакрализацию Второй мировой войны: для него это лишь один из конфликтов, опыт которого упоминается в ряду других. Англосаксонская модель предполагает, что население остается пассивным зрителем, получателем «картинок победы». В нашей стране ситуация иная: народ, переживший Великую Отечественную войну, не принял идею войны как «зрелища».

Существует и фундаментальное геополитическое ограничение. США могут применять «воздушную мощь» где угодно – в Ираке, Югославии, Ливии или Иране, – не опасаясь непосредственного ответа по своей территории. Их материк защищен двумя океанами, и даже гипотетические одиночные теракты не угрожают жизненно важным центрам самой Америки. Россия же воюет в непосредственной близости от своих границ. Уничтожение городов противника создало бы не только многомиллионный поток беженцев, которые хлынули бы в Россию, но и превратило бы границу в зону радиоактивного заражения или техногенной катастрофы, что неприемлемо с точки зрения стратегии. Американская концепция «наказания» просто не учитывает такого близкого соседства, где «каратель» и «жертва» обречены жить бок о бок после конфликта.

Концепция «воздушной мощи» не прижилась в России не из-за отсутствия самолетов или ракет. Она требует совпадения нескольких условий: изолированного геополитического положения, специфического отношения к противнику как к объекту наказания, пассивного общества-наблюдателя и готовности игнорировать долгосрочные последствия на чужой территории. Ни одно из этих условий для России не выполняется.